Неделя с Карлом Роджерсом

А.Б.Орлов

Ниже почти дословно приводится текст выступления автора на заседании ученого совета НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР, состоявшемся 3 октября 1986 г. по завершении публичных лекций и группы встреч, проведенных в институте К.Роджерсом. 

...Прошло менее двух суток после окончания работы группы интенсивного общения, и сейчас для меня практически невозможен взгляд на эту работу со стороны. Поэтому я выскажу лишь впечатления участника. Думаю, что такие «свидетельства очевидца» представляют определенный интерес. 
Я не психотерапевт, я психолог и концепцию профессора Роджерса знал как одну из теорий личности в американской психологии, знал ее основные положения и общую гуманистическую устремленность. Но я не предполагал, что этот метод имеет столь разнообразное и широкое применение в самых различных прикладных областях. Иначе говоря, когда в прошлое воскресенье я пришел в группу, я хотя и не был совсем «наивным субъектом», но не имел готовых представлений, мнений и установок. 
Мое первое сильное впечатление — впечатление от действенности метода. Мы начали работу в группе с организационных вопросов, которые, как мне казалось в первые минуты, были внешними и не относились к делу, но вдруг я почувствовал, что процесс групповой работы начался, что говорят не Алла, Фрэнк, Володя, Рут, Саша и т.д., но говорит особый процесс, в котором оказались все мы как участники группы. 
Второе сильное впечатление — впечатление от самодвижения процесса. Возникнув, как возникает перед нами острый зеленый росток, этот процесс уже не нуждался в каком-то особом, внешнем относительно него двигателе. Он развивался сам, то замедляясь, то ycкоряясь, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Мы как бы вошли в поток, который охватил нас и понес в своем спонтанном движении; здесь, как у Чехова: ждали музыканта, а пианино заиграло само. 
Третье впечатление связано с поведением Карла, Рут и Фрэнка. Их пассивность сначала удивляла, настораживала, затем вызывала досаду и даже возмущение. И только через какое-то время появилось ощущение их чрезвычайно напряженной молчаливой работы— работы слушания, работы понимания, работы принятия всех нас. 
Еще одно сильное впечатление связано с проникновением процесса в мой собственный внутренний мир. Исходная установка «Я только посмотрю...» постепенно исчезла без следа. Подлинное откровение — ощущение не просто окруженности процессом, но пропитанности им. Мои собственные чувства и переживания, как те, что лежат на поверхности, так и те, что запрятаны, быть может, даже похоронены в глубине души, вдруг ожили, пришли в движение, заговорили своим особым языком. С позиции внешнего наблюдателя все было вполне ординарно: говорили люди, иногда хорошо знакомые мне, иногда совсем незнакомые. Но с позиции участника было столь же очевидно, что говорили не люди о своих переживаниях и чувствах, а чувства и переживания — о людях. И мои чувства говорили обо мне, говорили другим и мне самому. 
Мое пятое впечатление — впечатление об ограниченности своей власти над этим голосом чувств. Движение и игра переживаний происходят синтонно с групповым процессом и как бы вне плана имен и слов. Но в некоторые моменты волна переживаний, поднимаясь все выше и выше, входит в сознание и облекается в одежды слов. Можно пытаться удержать, «проработать» ее, но это чрезвычайно трудно человеку неискушенному, а я был именно таким человеком. 
Часто эти попытки приводили к неожиданным соматическим эффектам: спазмам, тахикардии, одышке, слезам. И даже невысказанное не проходило бесследно, порождало стойкую потребность высказаться. 
Шестое впечатление: метод групповой работы постоянно вызывал у меня странные на первый взгляд ассоциации с опытами Хэда по восстановлению чувствительности. В опытах Хэда происходило восстановление чувствительных волокон тела, в нашей работе — восстановление чувствительных волокон души, эмоциональных отношений личности к другим людям, отношений, когда-то оборванных жизнью. Может быть, это и есть рост личности. 
И, наконец, последнее (но, как говорит английская пословица, последнее по порядку, но не по значению) — впечатление от мастерства Карла и Рут. И их молчание, и их голоса, и их глаза всегда вызывали внутренний отклик, способствовали и усиливали жизнь моих чувств и переживаний. Они постоянно вызывали ощущение уместности, значимости и принятия всех чувств и переживаний, какими бы они ни были...

Группа интенсивного общения наглядно продемонстрировала разительный контраст, несовпадение двух типов работы психолога. Традиционный тип работы, тот, которому нас учили в университете, — это работа рассудка, работа интеллекта, работа порождения и выражения мыслей. Именно этим типом деятельности мы овладевали на лекциях и семинарах, в библиотеках и лабораториях. Работа в группе и работа группы — нечто другое. Это работа по порождению и выражению чувств и переживаний. Метафорически данное различение двух типов деятельности представляется мне в образе светильника: можно расцвечивать, украшать резьбой, инкрустировать сам светильник, а можно регулировать его свечение. Иначе говоря, психолог (впрочем, как и любой человек) может (более того, должен!) заниматься молчаливой работой слушания, т.е. со-переживания, со-чувствования, со-бытия с другими в переживаниях. Жизнь в этом особом, чрезвычайно значимом (хотя и весьма слабо культивируемом в нашей культуре) плане бытия- это не привычная всем нам купель мыслей, но купель переживаний. Разница здесь огромна. Мысли, которыми мы живем, как правило, не принадлежат нам, они заимствованы нами. Это свое- го рода жизнь взаймы, чужая жизнь. Лишь единичные, весьма кратковременные мгновения интеллектуальных озарений (инсайтов) составляют нашу собственную, незаимствованную мыслительную жизнь. В мыслях очень легко потерять себя, свое самоощущение, интегрированность своего Я. Совсем другое дело — план переживаний: каждое, любое чувство — это мое чувство. В каком-то смысле мое переживание — это я сам. Поэтому опыт интенсивных, достаточно длительных и отрефлексированных переживаний — это опыт подлинного, неотчужденного сосуществования, рефлексивного, рассудочного (мнимого) Я и Я подлинного, переживающего, пристрастного, предметного. Это опыт, который компенсирует нарушенную и извращенную нашей культурой приоритетность второго из этих Я в структуре человеческой личности. Вычлененные и изученные К.Роджерсом условия недирективной психотерапии, условия, способствующие групповому процессу (безоценочное принятие другого, активное эмпатическое слушание и конгруэнтное самовыражение), в процессе групповой работы как бы переплавлялись из абстрактных книжных знаний в непосредственно переживаемые события. Было удивительно наблюдать и ощущать превращения безличного знания науки в личностный опыт жизни.
Для психологии нет ничего более важного и значимого, чем процесс развития личности (в том числе и личности самого психолога). Опыт, приобретенный в группе К.Роджерса, убедил меня в том, что поиск безличностных факторов и условий личностного развития во внешнем мире содержания, методов, воздействий и т.п. — это путь, не выходящий на личность, не затрагивающий личность в принципе. Если обратиться к образам уже использованной метафоры, это путь «совершенствования светильника». Все условия развития каждой личности преформированы в каждой личности. Их надо лишь высвободить. Мудрость группового роста, так же как и мудрость роста личностного, — проявление глубоко творческого целостного организмического процесса. В этом процессе рациональное (язык) и аффективное (переживания) слиты воедино. Более того, включенность в этот процесс в принципе нерефлексируемой части моего Я, генерирующей переживания и смыслы происходящего, периодически наталкивает рефлексивное Я на мысль о своей частичности. Например, довольно типичным было ощущение того, что говоришь не «ты сам» (т. е. не привычное до самоотождествления рациональное Я), а нечто гораздо более общее с помощью того, что называлось этим «я сам». И именно в моменты такого самовыражения возникают ощущения большей внутренней интегрированности, и ощущения единения с группой, и ощущения внутреннего очищения, катарсиса. 
Опыт участия в работе группы К.Роджерса позволяет сформулировать и такое обобщение: существует прямая связь между интенсивностью слушания и интенсивностью выражения своих собственных переживаний; и, напротив, чем менее активным является слушание, тем интенсивнее выражаются мысли, оценки, интерпретации. Иначе говоря, имеется определенный антагонизм между интеллектуальными и аффективными процессами, при этом активность слушания выступает в качестве регулятора, устанавливающего баланс между этими двумя классами психических процессов. 
Что касается отдаленных последствий — это довольно сложная тема: ведь я, затрагивая ее, как бы изначально претендую на объективность и доказательность. Мне бы не хотелось здесь что-либо доказывать и кого бы то ни было убеждать. Мои свидетельства и доказательства отдаленных последствий работы в группе К.Роджерса имеют субъективный характер. Они связаны главным образом со снятием ощущений страха, зависимости, ощущений эффективности внешнего контроля над моей жизнью. Результатом этого стала большая свобода самовыражения, в чем бы она ни проявлялась: в тематике публикаций, в межличностном общении или в изменении своей внешности. Во всех этих проявлениях я вижу общее основание — сдвиг в сторону большей естественности, большей адекватности тому, что я воспринимаю как свое реальное Я. В свою очередь результатом большей свободы самовыражения является очевидный скачок продуктивности: в этом отношении показателен тот факт, что за первые два года, прошедшие после занятий в группе К.Роджерса, я подготовил и опубликовал почти столько же работ, сколько за предшествовавшее десятилетие. 
Мне уже приходилось писать о зримой свободе в личности К.Роджерса [127, 142]. Наблюдая за тем, как он говорит и как он действует, невольно приходишь к убеждению, что все это не результат какого-то внешнего разрешения. Мы ведь так воспитаны, что для нас свобода всегда предполагает некоторые ограничения, всегда неразрывно связана с преодолением некоторого «от сих до сих». В общении с К.Роджерсом у меня никогда не возникало ощущения, что его свобода противостоит какому-то внешнему контролю, что она выступает в качестве оппозиции по отношению к некоторой несвободе. То же можно сказать и о его принципиальных установках на открытость и плюрализм. Может быть, это звучит несколько парадоксально, но свобода, открытость и плюрализм К.Роджерса — это не столь понятные нам свобода в оппозиции к несвободе, открытость в оппозиции к замкнутости, плюрализм в оппозиции к тоталитаризму, но свобода в свободе, открытость в открытости, плюрализм в плюрализме. Мир, в котором реально жил К.Роджерс, для нас во многом terra incognita. Вместе с тем очевидно, что этот мир единственно возможен как мир нашего будущего. И в движении к этому общему для всех нас будущему мы не можем миновать пути, указанного и в каком-то смысле завещанного нам К.Роджерсом.